Проблемы фантастической литературы. Проблема современной фантастики Однако очевидно, что в отдельности ни одни из предложенных методов обнаружения не дает данных, допускающих однозначную трактовку с точки зрения наличия жизни

Когда мы пытаемся предложить новый способ понимания космоса, всегда приходится бороться с инерцией устоявшихся представлений о мире. Все мы разделяем общепринятые взгляды, которые распространяются в обществе как вирус – через книги, телевидение, а теперь и через Интернет. Та модель реальности, которая сегодня считается верной, в общем виде сформировалась несколько веков назад, но современный вид приобрела только в середине XX века. До этого казалось вероятным, что Вселенная всегда существовала примерно в таком же виде, как сейчас, – то есть космос вечен. Такая модель, которая называлась стационарной Вселенной, была очень привлекательной с философской точки зрения. Однако ее позиции зашатались после того, как в 1930 году Эдвин Хаббл предложил гипотезу о расширении Вселенной. Стационарная модель была окончательно отвергнута в 1965 году, после открытия космического микроволнового фонового излучения (реликтового излучения). И теория Хаббла, и такое излучение убедительно свидетельствуют в пользу первозданного Большого взрыва.

Факт Большого взрыва означает, что в далеком прошлом Вселенная родилась, а значит, когда-нибудь погибнет. Это неизбежно, даже если этот взрыв был лишь одним в череде других Больших взрывов, разбросанных во времени, даже если параллельно с нашей существуют и другие Вселенные. Соответственно, вечность не может быть опровергнута.

До появления современной модели наша цивилизация была вынуждена еще радикальнее изменить взгляды на устройство мира. В древности Вселенная считалась божественной. Люди не сомневались, что все вселенские процессы подчиняются воле Бога или богов. Вселенная состоит из мертвого вещества, а любые проявления жизни в ней случайны, как движение гальки, скатывающейся по склону холма.

Но, несмотря на все это, всегда существовали определенные общепринятые представления о том, где следует искать первоэлементы природы, в каком соотношении находятся живое и неживое и какова общая организация Вселенной. Например, в период с начала XIX века и ученые и обыватели полагали, что жизнь существует на поверхности любых небесных тел, даже на Луне. Даже в середине XIX века многие ученые, в том числе знаменитый Уильям Гершель, считали вполне вероятным, что человекоподобные существа населяют даже поверхность Солнца. Существовала гипотеза, что мы наблюдаем жаркие светящиеся солнечные облака, а обитатели Солнца защищены от этого пекла внутренним слоем облаков, выполняющим теплоизолирующую функцию. Писатели-фантасты играли на этом всеобщем интересе к внеземной жизни и непрерывно штамповали романы о «марсианах» и других подобных «пришельцах». Вскоре такие сюжеты превратились в целый новый развлекательный жанр, распространились в книгах, журналах, в кино, на радио и, наконец, в телевизионных передачах.

Такие фантастические произведения исключительно сильно влияют на общественное мировоззрение. До тех пор пока в XIX веке Жюль Верн и другие фантасты не описали на страницах своих произведений путешествия человека на Луну, представления о подобных экспедициях казались слишком невероятными и не интересовали широкую публику. Однако к 1960-м годам пилотируемые космические полеты стали такой распространенной темой хорошо продававшихся научно-фантастических романов, что налогоплательщики горячо поддерживали финансирование космических программ из бюджета. Реализация подобных проектов в США особенно активно велась в период правления Кеннеди, Джонсона и Никсона.

В настоящее время именно наука и научная фантастика, а не религия и философия формируют общественное мнение об устройстве Вселенной. К началу XXI века практически все наши современники уверены, что мир появился в результате грандиозного взрыва, который произошел когда-то очень давно. Считается, что время и пространство – это объективная реальность, что звезды и галактики от нас страшно далеко, что Вселенная, в сущности, не живее гальки и что в этой Вселенной царят сплошные случайности. Еще более бесспорной кажется идея о том, что каждый индивид является самодостаточным организмом, взаимодействующим с внешней реальностью. Между отдельными живыми существами якобы отсутствует какая-либо материальная связь. Таковы современные модели реальности.

В ранних научно-фантастических фильмах, снятых до 1960-х, сюжеты развивались практически исключительно в таком «общепризнанном» поле. Если в фильме действовали пришельцы – не теряющие популярности и сегодня, – то считалось, что они прибыли на Землю с других планет. Законы жанра требовали, чтобы внешне эти существа сильно напоминали людей (достаточно вспомнить расу клингонов из сериала «Стар Трек»), желательно общались на языке, и, если уж на то пошло, на человеческом языке. Ведь молчание на экране недопустимо, оно убивает интерес к любому фильму. Если инопланетные организмы выглядели, скажем, как светящиеся пузыри, то всегда играли лишь эпизодические роли.

Существует ряд популярных сюжетных линий, рассказывающих о любви между человеком и инопланетянином. Например, этот мотив развивается в телесериале «Звездный крейсер “Галактика”», где рассказывается о различных моделях прекрасных роботов-сайлонов, а также в американском телесериале «Морк и Минди». В таких историях протагонистом является герой-одиночка или симпатичный изгой. Он единственный узнает о скором вторжении пришельцев, и только он может спасти от них мир.

Как правило, пришельцы из таких фантастических историй враждебны человеку, но иногда оказываются и великодушными. Они даже пытаются исправить наболевшие пороки человеческой цивилизации – например, отучить нас от бесконечных войн или неправильного питания. В последние два десятилетия приобрел популярность другой уже поднадоевший сюжет: борьба человечества с вышедшими из-под контроля машинами. Он вновь и вновь муссируется в кино с небольшими вариациями. Все, кому доводилось в сердцах восклицать: «Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса», вполне разделяют такие антимашинные чувства и втайне презирают всякие механизмы. Но, хотя эти мотивы и превратились в настоящие клише в фильмах о Терминаторе, ленте «Я, робот», в трилогии «Матрица», конца им не видно. Неудивительно, что теперь у всех на подкорке записано: «роботы – это плохо». Конструкторам ближайшего будущего будет по-настоящему сложно создавать полезные машины, которые должны получиться совершенно послушными, а также в меру глупыми и безобидными.

Большинство оставшихся фантастических сценариев можно пересчитать по пальцам одной руки. Есть истории об «экипаже, затерянном в космосе», смертельной болезни, способной истребить все человечество, а также о теории заговора. В последнем случае сюжет развивается вокруг какого-нибудь секретного проекта, вышедшего из-под контроля, либо связан с происками шпиона-дезертира, либо повествует о деятельности какого-то секретного военного агентства, проводящего гнусные несанкционированные эксперименты.

Но в научной фантастике, написанной до 1955 года, не встречается никаких сюжетов, связанных с исследованием природы самой реальности. Если уж на то пошло, в ней не было ни одного по-настоящему оригинального сюжета, который заставил бы усомниться в господствующей картине мира. Пришельцы – это живые организмы с какой-то планеты. Они не являются ни самой планетой, ни какими-то энергетическими сущностями. Вселенная изображается как внешняя и огромная. Жизнь всегда конечна, время всегда реально, события развиваются только по механистическим законам, а не под действием какого-то самостоятельного космического разума. Что уж говорить о каких-либо квантовых эффектах и о том, как присутствие наблюдателя сказывается на взаимодействии неодушевленных объектов!

Ситуация стала меняться в начале 1960-х, особенно после выхода романа «Солярис» (1961), в котором была описана живая планета. Затем последовал всплеск воображения, связанный с психоделической революцией 1960–1970-х годов. Широкая читательская аудитория познакомилась с произведениями авангардной научной фантастики, принадлежащей перу Артура Кларка и Урсулы Ле Гуин. Кроме того, эта эпоха характеризовалась внезапным, пусть и поверхностным интересом к восточной философии.

Пожалуй, такой отказ от традиционных взглядов на природу Вселенной начался с возрождения старинной темы путешествий во времени, которая всегда занимала писателей-фантастов. Вплоть до 1960-х путешествия во времени напоминали обычные экскурсии в иной период американской или британской истории (такие сюжеты популярны и сегодня). Примерами подобных историй являются сериал «Назад в будущее», а также классический роман Герберта Уэллса «Машина времени» и его ремейки. Зачастую сюжеты фантастических произведений не связаны с путешествиями, а лишь разворачиваются в прошлом или будущем. Нередко в таких произведениях присутствуют сильные социальные мотивы – таков, например, роман «Бегство Логана».

Но вернемся к теме биоцентризма. Фильмы, ставящие вопрос о том, насколько реалистично само время, стали появляться в 1970-е годы. Так, в ленте «Контакт», снятой по одноименному роману Карла Сагана (роман написан в 1985 году, фильм снят в 1997-м. – Примеч. пер. ), зритель получает возможность насладиться релятивистскими эффектами, когда время мгновенно проносится мимо ученого, проводящего эксперимент. Путешественница, роль которой в фильме исполняет Джоди Фостер, одновременно с этим сталкивается с приключениями в другом мире. Иллюзорность времени лежит в основе сюжета таких фильмов, как «Пегги Сью вышла замуж», в котором взрослая героиня вновь переживает детство. Из-за распространения подобных мотивов в фантастике время стало восприниматься читателями как подозрительно ненадежная материя.

Кроме того, в научной фантастике появились сюжеты о том, что основой реальности является сознание. Главный герой фильма «Помни» существует одновременно на нескольких временных уровнях. К фильмам такого рода можно отнести и ленту «Беги, Лола, беги». Сюжет этого фильма объясняется, в частности, при помощи многомировой интерпретации. Это феномен, исследуемый в рамках квантовой физики и предполагающий, что любые потенциальные возможности реализуются одновременно. Правда, три версии сюжета фильма показаны последовательно, без объяснения их физической подоплеки.

Итак, в общественном сознании уже подготовлена почва для восприятия биоцентризма: мы начинаем понимать, что реальность существует только в разуме. Именно в разуме и заключена вся Вселенная.

Итак, несмотря на то, что биоцентрическое мировоззрение пока не изучается в школе, не затрагивается религией и неизвестно в широких слоях общества, в последнее время некоторые положения биоцентризма постепенно проникают в произведения научной фантастики. Поэтому неверно было бы утверждать, что концепция биоцентризма сейчас является совершенно чужеродной или невообразимой в рамках повседневного опыта. Здесь уместно вспомнить о популярных шутках, которые самопроизвольно распространяются в обществе без каких-либо усилий или контроля со стороны человека. Фактически они живут собственной жизнью. Прорывные идеи зачастую обладают такими же свойствами. Они не только привлекательны, но и заразительны, можно сказать – заразны. Так, Галилей был крайне раздражен, сталкиваясь с всеобщим нежеланием просто заглянуть в телескоп и убедиться, что Земля не является неподвижным центром Вселенной, вокруг которого вращаются все остальные небесные тела. Однако такая проблема как минимум частично объяснялась тем, что галилеевские представления в тот век еще не стали достаточно «заразными» и не могли самостоятельно распространяться.

Биоцентризму повезло гораздо больше. Благодаря тому что в научной фантастике активно исследуются многие идеи, созвучные ему, данная парадигма переживает период активной популяризации. Возможно, время биоцентризма наступит очень скоро. Если авторы научной фантастики, не вписывающиеся в рамки мейнстрима, додумываются до странных, новоявленных феноменов реальности и начинают исследовать их в своих книгах, то понимание данных идей вполне может оставаться очень приблизительным. Это касается и квантовой запутанности, и изменений прошлого в результате решений, принятых в настоящем, и самого биоцентризма. Настоящий фантаст не успокоится, пока не придумает для своих поклонников что-то по-настоящему свежее. Успех порождает успех, новые идеи могут стремительно распространяться в общественном сознании. Например, сравнительно недавно это произошло с представлениями о космических полетах. Вы даже не заметите, как мы с вами окажемся в новой эпохе свежих идей.

Все дело в том, что человеку присущ одинаково сильный интерес и к науке, и к фантазии.

Глава 15. Тайна сознания

Мы… чувствуем, что чувствуем, и понимаем, что понимаем, а чувствовать, что мы чувствуем или понимаем, – значит чувствовать, что мы существуем.

Аристотель

Сознание представляет собой величайшую проблему для науки, хотя и является одним из ключевых феноменов биоцентризма. Нет ничего более интимного, чем восприятие собственного сознания, но нет и ничего более труднообъяснимого. Исследователь сознания Дэвид Чалмерс, работающий в Австралийском национальном университете, говорит: «В последние годы ведутся исследования всевозможных ментальных феноменов, но сознание упрямо не поддается ученым. Многие пробовали его объяснить, но все попытки пока не увенчались успехом. Некоторые полагают, что эта проблема неразрешима и мы так и не сможем сформулировать удовлетворительное объяснение».

Постоянно выходят все новые книги и статьи, посвященные проблеме сознания. Некоторые такие работы озаглавлены довольно амбициозно, например Consciouness Explained («Объясненное сознание») – труд Дэниэла Деннетта, написанный в 1991 году. Автор пользуется методом, который сам именует гетерофеноменологическим. Он полагает, что свидетельства об интроспекции – это не доказательства, объясняющие сознание, а информация, которую еще следует интерпретировать. Автор считает, что «разум – это бурлящий агрегат, в котором происходит спонтанная параллельная обработка данных». Действительно, мозг постоянно распараллеливает решение даже самых простых задач – например, обработку зрительной информации. Однако Деннетт, к сожалению, не приходит ни к каким серьезным выводам о природе сознания, несмотря на громкое название книги. Завершая свой фолиант, Деннетт практически в порядке отговорки пишет, что все-таки сознание – это полнейшая тайна. Неудивительно, что другие исследователи иногда называют его книгу «Сознание незамеченное».

Деннетт – всего лишь один из многих исследователей, которые полностью игнорируют все таинственные хитросплетения субъективного опыта, а занимаются лишь самыми поверхностными и податливыми аспектами сознания. Да, такие аспекты поддаются изучению при помощи стандартных методов когнитивистики, потенциально эти аспекты сознания можно объяснить на уровне нейронных механизмов и строения мозга.

Чалмерс, один из критиков Деннетта, характеризует так называемые «простые проблемы» сознания как «объясняющие следующие феномены»:

Интеграцию информации когнитивной системой;

Возможность описания ментальных состояний;

Возможность системы оперировать собственными внутренними состояниями;

Сосредоточение внимания;

Сознательный контроль над своим поведением;

Разницу между сном и бодрствованием.

В популярной литературе некоторые из этих феноменов могут поверхностно трактоваться как исчерпывающий список проблем, связанных с сознанием. Но, хотя все вышеупомянутые проблемы представляются решаемыми на уровне нейробиологии, ни одна из них не затрагивает «сознания» в том смысле, в каком его понимает биоцентризм, а также многие нейрофизиологи и философы.

Признавая это, Чалмерс высказывает очевидное: «Истинная проблема сознания – это проблема опыта . Когда мы думаем и воспринимаем, в нашем мозге активно обрабатывается информация, но у этих процессов есть и субъективный аспект. Речь именно об опыте. Например, когда мы видим, мы испытываем визуальные ощущения. Есть телесные ощущения – от боли до оргазма; ментальные образы, которые создаются в сознании, ощутимые положительные и отрицательные эмоции, а также опыт постоянного мышления. Невозможно отрицать, что некоторые живые организмы переживают субъективный опыт. Но вопрос о том, как они воспринимают этот опыт, очень сложен… не вызывает сомнений, что опыт имеет физическую основу, но мы не можем удовлетворительно объяснить, почему и как он возникает. По какой причине физические процессы вообще могут порождать такой богатый внутренний мир? Это кажется объективно невероятным, но тем не менее внутренний мир существует».

Проблема сознания может показаться как легкой, так и очень сложной. Разница заключается в том, что в первом случае проблема сознания ограничивается его функциональными аспектами (работой). Кажется, что ученым достаточно лишь выяснить, какие отделы мозга какими процессами управляют – и можно будет смело утверждать, что проблема когнитивной функции человека разрешена. Иными словами, такая проблема механистична и поэтому сравнительно проста. Но у сознания (опыта) есть и более глубокий и бесконечно более обескураживающий аспект. Чалмерс указывает, что такая сложность возникает «именно потому, что проблема не сводится к работе или функциям мозга. Она остается и после того, как все важные функции мозга объяснены». Действительно, мы знаем, как различается, интегрируется и обрабатывается информация на уровне нейронов, но по-прежнему не можем объяснить, как она испытывается .

Когда мы описываем принцип функционирования любого объекта – будь то машина или компьютер, – обычно при этом не учитывается никаких аспектов, кроме физических и химических взаимодействий атомов, из которых состоит эта машина. Мы уже давно занимаемся конструированием сложных машин, задействуем в них высокие технологии и компьютерную память, собираем электрические микросхемы и твердотельные устройства, позволяющие решать задачи со все более высокой точностью и гибкостью. Вероятно, когда-нибудь у нас даже появятся машины, способные питаться, размножаться и развиваться. Но до тех пор, пока мы досконально не разберемся в принципах функционирования мозга, регулирующих логику пространственно-временных отношений, мы не сможем создать сознающую машину, такую как компьютер Data из сериала «Стар Трек», или Дэвида – мальчика из «И. И.».

Мой интерес к сознанию живых организмов и к тому, как мы воспринимаем мир, в начале 1980-х привел меня в Гарвардский университет, где я встретился с Б. Ф. (Фредом) Скиннером. Целый семестр пролетел незаметно. Это время я отчасти провел в беседах со Скиннером, а также сделал немало опытов в его лаборатории. Скиннер не занимался лабораторными исследованиями уже около двух десятилетий, с тех самых пор, как учил голубей парным танцам и даже игре в пинг-понг. Наши эксперименты оказались успешными, несколько наших совместных работ были опубликованы в журнале Science . Темы наших исследований быстро оказались подхвачены разными газетами и журналами; выходили статьи под названием «Говорят голуби: триумф птичьего мозга» (Time ), «Говорят обезьяны: два пути к птичке Скиннера» (Science News ), «Птицы говорят с Б. Ф. Скиннером» (Smithsonian ) и «Ученые-бихевиористы “разговаривают” с голубями» (Sarasota Herald-Tribune ). Фред выступал в телешоу Today и рассказывал, какими интересными были эти эксперименты. Это был самый лучший семестр за все мои университетские годы.

Это было и очень многообещающее начало. Все эти эксперименты хорошо сочетались с мнением Скиннера о том, что индивид – это «набор поведений, уместных в той или иной ситуации». Однако с тех пор, как я работал со Скиннером, мои взгляды изменились. Думаю, что бихевиористская наука не в силах ответить на все вопросы. Что такое сознание? Почему оно существует? Пока мы не ответили на эти вопросы, все исследования напоминают сборку ракеты и запуск ее в никуда. Много шума. Есть в такой работе и очевидные достижения, но совершенно непонятно, зачем мы это делаем. Возможно, с моей стороны несколько кощунственно задавать такие вопросы, так как тем самым я предаю память доброго, но гордого старика-ученого, который доверился мне много лет назад. Однако волнующие меня проблемы буквально висят в воздухе, предельно ощутимые, пусть и невысказанные. Они животрепещущие, как стрекоза и как светлячок, зеленоватым сиянием которого я однажды залюбовался на обочине. Может быть, все дело в том, насколько безрезультатными оказались все попытки нейрофизиологов описать сознание в контексте таких феноменов, как его проявление на уровне нейронов.

Разумеется, при постановке всех этих ранних экспериментов никто даже не сомневался, что проблема сознания, вероятно, будет решена, как только удастся описать работу всех синапсов мозга. Но наряду с таким мнением всегда присутствовал и невысказанный пессимизм. «Инструментарий нейрофизиологии, – пишет Чалмерс, – не может полностью описать сознательный воспринимаемый опыт, хотя, конечно, может рассказать о многом другом. [Возможно], сознание удастся описать в рамках какой-то новой теории». Действительно, в 1983 году в отчете Национальной академии наук США представители исследовательского информационного совета по когнитивным наукам и искусственному интеллекту признали, что проблемы сознания «представляют собой беспрецедентную основополагающую научную загадку, сравнимую с такими вопросами, как эволюция Вселенной, происхождение жизни или природа элементарных частиц…»

На самом же деле эта тайна проста. Нейрофизиологи разработали теории, позволяющие описать интеграцию отдельных информационных фрагментов в мозге. При этом ученым якобы вполне удалось объяснить, как сливаются в согласованное целое разрозненные атрибуты каждого воспринимаемого объекта – например, форма, цвет и запах цветка. Некоторые ученые, например Стюарт Хамерофф, полагают, что этот процесс протекает на столь глубоких уровнях мозга, что на него влияют квантовые взаимодействия. Другие исследователи, в частности Крик и Кох, считают, что в основе этого процесса лежит синхронизация клеток мозга. Отсутствие общего мнения по столь фундаментальному вопросу красноречиво свидетельствует, какую титаническую задачу мы перед собой ставим, даже если нам и суждено постичь механику сознания.

Что касается теорий, работа, проделанная в течение последних 25 лет, свидетельствует о серьезном прогрессе, достигнутом за это время в области нейрофизиологии и психологии. Однако у всех подобных теорий есть серьезный недостаток: они описывают лишь структурные и функциональные аспекты. Такие теории нисколько не проясняют, как функционирование тех или иных отделов мозга связано с испытываемым опытом. А вся сложность сознания заключается именно здесь, в этом пробеле. Необходимо понять, как в принципе субъективный опыт может возникать в результате физических процессов. Даже физик Стивен Вайнберг, нобелевский лауреат, признает, что с сознанием связана огромная научная проблема. Конечно, сознание может в той или иной степени коррелировать с нервной деятельностью, но представляется маловероятным, что оно является лишь плодом взаимодействия физических законов. Как писал Эмерсон, это противоречит всему нашему опыту: «И вдруг мы оказываемся не на поприще критических размышлений, а в святом месте, где должны вести себя очень осторожно и благоговейно. Мы стоим перед секретом мира, где Бытие преображается в Видимость, а Единство – в Разнообразие».

Собственно, вот перед чем разводят руками Вайнберг и другие, кто размышлял об этой проблеме: учитывая всю известную нам физику и химию, учитывая сложную нейрофизиологическую структуру и архитектуру мозга, а также постоянно пронизывающие его слабые электрические токи, нет никаких оснований получить на выходе то, что мы наблюдаем! Мир во всех его разнообразных образах, полный запахов и чувств. Субъективное чувство бытия, жизни, которое мы считаем настолько естественным, что лишь немногие из нас когда-либо задумываются об этом. В науке, как и в любой другой дисциплине, нет ни одного принципа, который бы хоть как-то подсказывал, каким образом на Земле из всего этого образовалось сознание.

Многие физики заявляют, что «всеобщая теория всего» вот-вот будет сформулирована. Однако они признают, что совершенно не в состоянии объяснить существование сознания. По мнению Пола Хоффмана, издателя энциклопедии «Британника», существование сознания – это «величайшая тайна в мире». Правда, хотя мы и движемся к ее разгадке черепашьим шагом, лишь одна наша научная дисциплина может помочь нам на этом пути. Это биология. Физика пыталась решить данную задачу, но оказалось, что она ей не по плечу. Физика ответов не дает. Проблема современной науки (на фоне все новых открытий, совершаемых учеными-когнитивистами) заключается в том, чтобы найти хоть какие-нибудь намеки, подсказки, ниточки. До сих пор все дороги уводили нас куда-то в нейронные дебри, мы подробно изучали, какие отделы мозга отвечают за какие функции. Например, если мы знаем, в какой части мозга воспринимается запах, мы ни на йоту не приближаемся к пониманию того, как воспринимается запах, – почему, например, ни с чем не спутаешь запах лесного пожара. Эта проблема стала для современной науки таким проклятием, что лишь единицы решаются сделать первые шаги к поиску этих ответов. Возможно, мы сейчас настолько же далеки от понимания природы сознания, насколько далеки были древние греки от понимания природы Солнца. Каждый день небо пересекает огромный огненный шар. Если бы кто-то захотел постичь, из чего состоит этот шар и как движется, какой первый шаг нужно было бы для этого предпринять? Что делать, если до изобретения спектроскопа и до понимания принципов его работы остается еще два тысячелетия?

«Пусть человек, – говорит Эмерсон, – сохранит в своем сердце откровения всей природы и все мысли, а именно – что Всевышний живет рядом с ним, что все источники природы лежат в человеческом разуме».

Если бы только физики сознавали границы своей науки, как это делал Скиннер. Он, будучи основателем современного бихевиоризма,не пытался понять процессы, происходящие в сознании индивида. Ему достало осторожности и благоразумия, чтобы считать разум «черным ящиком». В одной из наших бесед о природе и Вселенной, пространстве и времени Скиннер сказал: «Не знаю, как вы можете об этом думать. Я даже не знаю, с чего начать, если хочешь поразмыслить о пространстве и времени». Его скромность свидетельствовала об эпистемологической мудрости этого человека. Правда, когда он сталкивался с этой темой, я замечал в его мягком взгляде оттенок беспомощности.

Разумеется, ответы на вопросы о сознании лежат далеко не только в плоскости атомов и белков. Когда мы рассматриваем нервные импульсы, поступающие в мозг, мы понимаем, что они не сплетаются автоматически, нисколько не напоминая в этом отношении информацию из компьютера. В наших мыслях и ощущениях прослеживается определенный порядок, причем он обусловлен не самими мыслями и чувствами, а тем, как мозг соотносит любой испытываемый опыт с пространственно-временными факторами. Даже если перевести когнитивную функцию на следующий уровень – считать, что она обеспечивает понимание смысла и значения окружающих феноменов, – необходимо признать, что она связана с осознанием пространственно-временных взаимосвязей, нашей внешней и внутренней чувственной интуицией. Мы не можем пережить какой-либо опыт вне рамок этих пространственно-временных взаимоотношений, поскольку они являются модусами интерпретации и понимания. Речь о ментальной логике, которая оформляет ощутимую реальность как совокупность трехмерных объектов. Поэтому было бы ошибочно считать, что разум действует во времени и пространстве до того, как наше понимание обрисует перед ним необходимый для этого пространственно-временной контекст. Эта ситуация напоминает воспроизведение музыкального компакт-диска. Сам CD содержит лишь информацию, но, когда плеер включен, эта информация превращается в настоящий звук. Именно таким и только таким образом существует музыка.

Вновь послушаем Эмерсона, который говорит: «Разум – это Единство, а природа – его отражение». Действительно, все существование сводится к логике этой взаимосвязи. Сознание никак не связано с физической структурой или функцией мозга как таковой. Сознание напоминает стебель плауна, который цепляется за землю сразу во многих местах. Оно существует, поскольку воспринимает ощутимое пространство в контексте текущего времени.

Давайте поговорим об одной из излюбленных тем научной фантастики: машине или роботу вдруг удается развить собственный разум. «Что нам остается, кроме как удивленно задаваться вопросом, – писал Айзек Азимов, – наступит ли когда-нибудь такой день, когда компьютеры и роботы смогут заменить человека во всех сферах?» Когда я был приглашен на празднование восьмидесятилетия Скиннера, рядом со мной за столом сидел один из ведущих мировых экспертов в области искусственного интеллекта. Мы разговорились, и он обратился ко мне: «Вот вы очень тесно сотрудничали с Фредом. Как вы думаете, когда-нибудь удастся сделать копию сознания такого подопытного голубя, с каким вы работали?»

«Сенсомоторные функции? Да, – ответил я, – но не сознание. Это невозможно».

«Простите, не понимаю».

Как раз в это время Скиннер поднялся на сцену, и гости попросили его произнести небольшую речь. В конце концов, это был вечер Фреда, вряд ли было бы уместно предоставить слово одному из его бывших студентов, чтобы тот пустился в высокопарные речи о сознании. Но сегодня я без колебаний могу сказать, что до тех пор, пока мы по-настоящему не поймем природу сознания, мы не сможем построить робота с сознанием человека, робота или даже стрекозы. Объект – машина или компьютер – работает лишь на основе физических принципов. На самом деле машины существуют в пространстве и времени лишь потому, что их воспринимает наблюдатель, обладающий сознанием. Машина, в отличие от человека или голубя, не имеет целостного чувственного опыта, необходимого для восприятия реальности и самосознания. Такой опыт должен появиться прежде, чем понимание выстроит пространственно-временные взаимосвязи, оформляющие любой чувственный опыт, прежде, чем возникнут взаимоотношения между сознанием и окружающим его пространственным миром.

Вся сложность пересадки сознания на машинный носитель должна быть очевидна любому, кто присутствовал при рождении нового существа, обладающего сознанием. Как мы приходим в мир? Индусы верят, что сознание, или духовная составляющая, появляется у человеческого эмбриона на третьем месяце беременности. На практике, соблюдая научную честность, мы должны признать, что не представляем, как вообще возникает сознание – у индивида, у коллектива; можно лишь быть уверенными, что этот процесс не ограничивается какими-то молекулярными или электромагнитными взаимодействиями. А возникает ли сознание вообще? Принято говорить, что каждая клетка в нашем теле является элементом непрерывной последовательности клеток, которые начали делиться миллиард лет назад. Все это – единая неразрывная цепь жизни. Но что же насчет сознания? Оно должно быть более нерушимым, чем что-либо иное. Хотя многие люди полагают, что Вселенная вполне может существовать и без него, мы уже понимаем, что все не так просто, – если как следует призадуматься над проблемой сознания. Как появилось сознание? С чего оно началось? Этот вопрос не становится ничуть менее загадочным, если его переформулировать: как сознание могло появиться в уже возникшей Вселенной? Может быть, сознание – это все на свете ?

Великие мыслители прошлого были правы: сознание – это великая тайна, перед которой меркнет все остальное.

Если читателю кажется, что все это – пустые разговоры и философия, напомню, что вот уже три четверти века на самом высоком уровне в кругах ученых-физиков ведутся ожесточенные дискуссии о том, как наблюдатель может влиять на окружающую реальность. Дебаты о роли и важности наблюдателя в физической Вселенной начались довольно давно. Давайте вспомним знаменитый мысленный эксперимент, предложенный австрийским физиком Эрвином Шредингером, экспертом по квантовой механике. Шредингер пытался продемонстрировать, насколько абсурдными представляются вероятные последствия квантовых опытов в категориях обыденной логики.

По Шредингеру, допустим, что есть закрытый ящик, в котором находится небольшое количество радиоактивного вещества. Образец может испустить частицу, а может и не испустить. Существуют обе возможности, и, согласно копенгагенской интерпретации, ни один из этих исходов не станет реальным, пока его не зафиксирует наблюдатель. Лишь после акта наблюдения произойдет коллапс волновой функции и частица проявится… или не проявится. Итак, пока все логично. Но теперь давайте поместим в ящик счетчик Гейгера, который обнаружит частицу (если она материализуется). Счетчик будет соединен со свободно закрепленным молотком. Как только сработает счетчик, молоток ударит по ампуле со смертельно ядовитым цианистым газом.

В ящик мы также посадим кота. Если капсула разобьется – кот умрет. Согласно копенгагенской интерпретации и квантовый процесс испускания частицы при радиоактивном распаде, и счетчик Гейгера, и падающий молоток, и сам кот теперь объединены в цельную квантовую систему. Но вся описанная последовательность событий может превратиться из возможности в реальность только после того, как кто-то откроет ящик и совершит акт наблюдения.

«Что же это означает?» – спрашивает Шредингер. Если мы найдем в ящике мертвого разлагающегося кота, должны ли мы верить, что животное было подвешено в состоянии «равновероятности всех возможностей» до самого последнего момента, в который мы открыли ящик? Признать, что нам лишь кажется , что кот умер уже несколько дней назад? Согласиться, что кот какое-то время действительно был одновременно и жив и мертв, что допускается копенгагенской интерпретацией, а вся последовательность событий свершилась лишь после того, как кто-то открыл ящик и тем самым восстановил весь ряд прошлых событий?

Да. Именно так. (Правда, Шредингер почему-то не считает сознающим наблюдателем самого кота, а ведь присутствия животного может быть достаточно для коллапса волновой функции здесь и сейчас. Незачем ждать несколько дней, пока человек не откроет ящик.) В любом случае даже сегодня так считает абсолютное большинство физиков. Аналогично мы можем взглянуть на Вселенную, которая, вероятно, возникла в результате Большого взрыва 13,7 миллиарда лет назад. Тем не менее мы видим только то, что существует сейчас, и предполагаем , что история Вселенной именно такова. Квантовая теория позволяет с уверенностью утверждать лишь одно: Вселенная выглядит так, как будто ей много миллиардов лет. Согласно квантовой механике, наши знания не обладают полной определенностью; напротив, степень их определенности серьезно и непреодолимо ограничена.

Однако если бы во Вселенной не было наблюдателей, космос представлял бы собой совершенное ничто – это констатация факта. Быть ничем – значит не существовать каким-либо мыслимым образом. Физик Андрей Линде из Стэнфордского университета считает: «Вселенная и наблюдатель существуют в паре. Не могу представить себе такую теорию Вселенной, которая была бы непротиворечивой и при этом не учитывала бы сознание. Ни в каком смысле не берусь утверждать, что Вселенная так и существовала бы при отсутствии наблюдателей».

Джон Уилер, знаменитый физик из Принстона, годами отстаивал следующую точку зрения. Он говорил, что если мы наблюдаем свет далекого квазара, то этот свет будет искривляться, если попадет в гравитационное поле более близ

Менее полувека назад был совершён первый полёт человека в космос. Отступая во времени, это событие представляется всё более значительной вехой в истории нашей планеты. Сейчас становится особенно важно понять вектор дальнейшего движения человеческой мысли и найти те критерии, что позволят дать верную оценку прошедшему. Ведь только сейчас мы начинаем осознавать, насколько переломным оказался минувший век для всей нашей цивилизации. Человек, до того слепо ползающий по поверхности планеты, вдруг выпрямился и с невероятной быстротой разорвал оковы земного притяжения. Перед ним воочию раскрылась неисчерпаемость мира, подарив непредставимые ранее возможности.

Совершенно ясно, что искусство непременно должно было откликнуться на происходящие изменения в жизни. Так и произошло. В литературе появилось и окрепло направление научной фантастики, призванное выразить неиссякаемое стремление людей заглянуть за горизонты познания, понять будущее и как-то спланировать его. В науке это называется принципом опережающего отражения.

Естественно, что безоглядное устремление в будущее - системное качество молодых людей, беззаботно ощущающих перед собой океан долгой жизни. Избыток сил и впечатлительности позволяют выстраивать желаемый образ будущего и со всей пылкостью романтического энтузиазма стремиться к его осуществлению. Качественная фантастическая литература помогает структурировать ожидания и туманные мечты, лучше понять свои собственные предпочтения. Она будит не только чувства, конкретизируя их, но и мысль. Разумеется, фантастику любят отнюдь не только молодые люди, а о будущем задумываются люди всех возрастов. Само появление фантастики - важная ступень развития массового сознания. Пластичность же юношеской психики и её открытость всем проявлениям жизни делают всякое воздействие на неё исполненным особого смысла.

Между тем, в школе на уроках литературы о фантастике ничего не говорится, хотя самые читаемые школьниками книги - именно этого жанра. Получается, что существенная и, что самое важное, перспективная часть молодёжной культуры никак не стыкуется с соответствующим школьным предметом. А ведь именно наши дети будут строить будущее, выбирать пути его развития. И нам придётся так или иначе смиряться с их выбором, потому что у младшего поколения всегда есть преимущество во времени. Не лучше ли уже в школьном возрасте направлять соответствующий интерес молодого человека? Ведь если интерес произволен, то произвольны и, следовательно, более поверхностны результаты в целом по обществу.

Сейчас молодёжь читает преимущественно фантастику, в которой нет чётких нравственных ориентиров и минимально представление о связи с реальной жизнью. Увлечение жанром превращается в отвлечение от проблем агрессивного внешнего мира, не вызывая стремления изменить существующее положение. Об этом свидетельствует успех направления фэнтези, а также космической оперы и киберпанка.

Фэнтези - фантастическая сказка, в которой в мире магии и колдовства, как правило, действует непобедимый герой с мечом. Часто он попадает в волшебный мир из нашего мира; происходит это случайно и никак не объясняется. Действие развивается по законам боевика, соответственно и поведение персонажей. Классикой фэнтези считается творчество Р. Толкиена, создавшего огромный мир с многовековой историей и особенным языком.

Движение так называемых «толкиенистов» ярко демонстрирует все стадии последствий массового гипноза, оказываемого талантливо написанным произведением, которое почти не имеет точек соприкосновения с объективной реальностью. Главного героя постоянно склоняют к сотрудничеству светлые и тёмные силы. Если в классике жанра выбор в пользу светлых сил был однозначен, то в последнее десятилетие гораздо чаще стали звучать мотивы «серого» пути, ведущего к совершенному самодовлению ни от кого не зависящей личности. Более того, появились и окрепли мотивы выбора «чёрного» пути, а само представление о добре и зле размывается не только на примере частностей, но и в целом в концепции автора (Н.Д.Перумов, С.В.Лукьяненко).

В произведении, построенном по принципу космической оперы, магический антураж заменяется на топорно нарисованный техногенный. Киберпанк характеризуется ещё большей технологичностью и депрессивностью подачи материала.

Фактически мы имеем дело с зеркальным отражением происходящих в нашей стране коллизий. Распад нравственного стержня есть желанное явление для бездушного мира бизнеса, озабоченного сиюминутной личной выгодой. Этический релятивизм в сочетании с эскапизмом - вернейшее средство для нивелирования островков самостоятельно ищущей мысли.

Можно и нужно привлекать внимание подрастающего поколения к лучшим образцам русской фантастики, но именно научной, с чёткой пространственно-временной фабулой и ясными целями изложения, благо на таком материале можно апеллировать не только к душе, но и к интеллекту юного читателя.

К вящему сожалению, современное литературоведение позволяет скорее получить представление о таких «писателях», как Эдуард Лимонов или Венедикт Ерофеев, в то время как огромный пласт нашей литературы фактически не востребован. Серьёзнейшие футурологические изыскания глубоко и многопланово образованных людей, постановка действительно важных и актуальных проблем современности и будущего, - всё это оказывается за бортом современной науки и, соответственно, школьного преподавания. В школе же изучаются малозначительные и малочитаемые Н.И.Тряпкин и В.С.Розов…

Говоря о литературной традиции, будем строго различать фантастику как метод целостного построения от фантастики как подчинённого приёма. У Н.В.Гоголя самостоятельную жизнь ведёт нос, но это не означает, что автора «Носа» можно записать в предшественники А.Р.Беляева с его «Головой профессора Доуэля». Фантастика в произведениях М.А.Булгакова также отнюдь не самодостаточна, хотя, например, «Собачье сердце» и перекликается формально с творчеством того же Беляева. Между тем многие из «рассказов о необыкновенном» И.А.Ефремова, несмотря на минимум фантастического элемента, вполне подходят под определение фантастики. Без фантастической идеи, пускай и совсем маленькой, этих рассказов нет, в то время как произведения Булгакова вполне могут обойтись и без выдуманного.

Работа с фантастическим произведением на школьном уроке - совершенно особое занятие, требующее от преподавателя готовности вести разговор одновременно по нескольким линиям - научно-технической, социальной, этической, эстетической и философской.

Почему так важно обращение именно к отечественной научно-фантастической традиции? Русской литературе вообще свойственны особый гуманизм и постановка самых глубоких вопросов жизни. Насыщенная оригинальными техническими идеями, значительная часть американской фантастики совершенно отчуждена от самого человека. Редкие взлёты духа в ней выражают явление случайное и ничем кроме личного предпочтения персонажа не обусловленное. Человек в массе произведений либо занят решением какой-либо остроумной технической проблемы, либо «галактической» политикой, а его характер, манеры, желания и представления о жизни полностью соответствуют современному западно-американскому стандарту. Ясно, что на фоне стремительно изменяющейся жизни такое плоское понимание человека будущего недопустимо.

В отечественной научной фантастике проблема человека стоит на первом плане и выражена она многопланово. Герои вынуждены по ходу действия решать сложные нравственные задачи, для чего привлекается значительный багаж наук не только технических, но и гуманитарных. Ещё Беляев, сознавая неполноту своего творчества, указывал на то, что содержанием научной фантастики должны стать новые общественные отношения и попытка изображения людей нового мира.

Мечта о приложении научных достижений к преобразованию природы, общества и самого человека составляет сущность настоящей научной фантастики, тесно связанной с традицией философии русского космизма. Повышение интеллектуальной сложности жизни неуклонно требует и высшей тонкости моральных решений. Радикальный перекос в сторону экстенсивного познания и обмена поверхностной информацией привёл к тоталитаризму, с одной стороны, и демагогическому плюрализму, с другой. Соответственна и задача школьной литературы - способствовать углублению впечатления от прочитанного и умению рефлексировать происходящее в жизни, отстраиваться от частного, понимая целое. Лучшие произведения русской научной фантастики несут универсальную идейную нагрузку, их многосторонность и наличие стержневого нравственного начала в состоянии сыграть огромную педагогическую роль.

Прежде всего - это И.А.Ефремов, чьи произведения необычайно насыщены и многовекторны. Образы ефремовских героев - явление в мировой литературе беспрецедентное. Эти люди будущего (а мы сейчас говорим лишь о фантастических произведениях мастера) наделены даром глубокого понимания законов мироздания и своего в нём места.

Мысль - слово - дело. Такая триада - основа духовного развития человека, в котором в силу естественного соотношения положительных качеств больше, иначе он бы не состоялся как вид. Диалектика глубинных основ бытия раскрывается автором в каждом эпизоде, отчего возникает ощущение полноты и монолитности текста. Будучи одновременно крупным палеонтологом, писатель утверждал единство эволюционных механизмов. На биологическом уровне преуспевали те виды, которые меньше зависели от окружающей среды. Человек в этом смысле универсален. Но он должен быть столь же универсален и психологически, не растворяться бездумно в сопутствующих социальных условиях, а сознательно понимать их границы и условность. Индивид, полностью отдавший своё «я» окружающей жизни, - тупик развития, изменения мира психологически сломают его, так же как погибнет узко приспособленное животное при изменении условий жизни в ареале его обитания.

Человек - это не только сумма знаний, но сложнейшая архитектура чувств, но развитие умственных и психических сил будет полноценно лишь на фоне физического здоровья, потому что пламя напряжённой мысли и ярких чувств не может полыхать в бумажном стаканчике. Красота - не личное произвольное предпочтение, но объективная целесообразность того или иного построения, а сознание бесконечности пространства и времени - необходимая составляющая плодотворного творческого процесса. Вселенная обязательно обитаема, потому что появление человека - следствие закономерностей развития материи, которые едины в наблюдаемом космосе.

Огромная роль на этом сложнейшем пути принадлежит женщине. Ефремов преклонялся перед женским началом. Женщина - вдохновительница и охранительница, и прекрасное всегда более закончено в женщине и отточено в ней сильнее. Восхождение любого общества неизбежно начинается с возвеличивания женщины; там, где женское начало угнетается или уподобляется мужскому, наступает деградация. Галерея «ефремовских женщин», выписанных с великой любовью и уважением, достойна отдельного места в литературоведении. Сильные и весёлые, преданные и бесстрашные, такие женщины могут создать вокруг себя пространство, очищающее ноосферу.

Как видно, даже простое перечисление вытекающих один из другого выводов Ефремова занимает немалый объём. Писатель был весь устремлён в будущее, но ясно понимал, что только на основе исторической памяти возможно жизнеспособное построение. Он предвидел неизбежное развитие третьей сигнальной системы (интуиции) - аналога звездолёта «прямого луча» с их общей способностью мгновенного достижения необходимого результата.

Различение связей между внешне отстоящими друг от друга явлениями, понимание громадных сил, заключённых в человеке, героический реализм и романтика в изображении персонажей свойственны творчеству Ивана Ефремова.

Схожей силой убедительности обладают фантастические повести В.П.Крапивина - ныне здравствующего патриарха детской литературы и педагога - основателя знаменитого детского отряда «Каравелла». Вот строки из устава отряда: «Я вступлю в бой с любой несправедливостью, подлостью и жестокостью, где бы я их ни встретил. Я не стану ждать, когда на защиту правды встанет кто-то другой раньше меня. Если мне когда-нибудь станет страшно, я не отступлю. Смелость - то, когда человек боится и всё-таки не сворачивает с дороги...»

Серьёзнейшие проблемы детства, а именно - взросление, социализация и взаимодействие с миром взрослых - раскрываются в крапивинских повестях с особенно пронзительной силой и точностью. Крапивин задаётся вопросом: почему современная школа ценит и формирует в учениках лишь два свойства: не получать двоек и быть послушными? Разве в этом её высокое предназначение? Разве обществу прежде всего и главным образом нужны нерассуждающие исполнители, винтики и болтики?

Не надо адаптироваться к реальности. Надо её менять. Это - основа крапивинского мировоззрения. Обращённое к детям, такое понимание жизни сталкивается с яростным сопротивлением тех взрослых, для которых дети - вечная помеха для ни к чему не обязывающего существования.

В цикл «В глубине Великого Кристалла» вложено то же жизнеутверждающее начало осознания разомкнутости, беспредельности мира. Идея Великого Кристалла с Дорогой между гранями - внешнее отражение важности овладения пространством своей души. Неудивительно, что именно дети, не стеснённые предрассудками и стереотипами, становятся вестниками этой беспредельности, навигаторами по различным граням Кристалла, и от них зависят те или иные перемены огромного мира. Глубокая взаимосвязанность событий, чуткость к «моментам истины» - этим акупунктурным точкам жизни - находятся в полном соответствии с пространственными «точками перехода» и физическим преодолением вселенских просторов.

Но эти дети, свободно шагающие по сопределью и дружащие со звёздами, беззащитны и уязвимы, как всякие другие дети, и даже ещё больше, потому что их необычность - источник неприятия их взрослыми и многими сверстниками. Охрана детства, особая чуткость к необычным способностям детей - основа гуманной педагогики, провозглашаемой ныне Ш.А.Амонашвили. В полной мере соответствует этим представлениям творчество Крапивина с его бьющимся нервом ранимой детской души.

Нравственная чистота и бесстрашие «крапивинских мальчиков» сродни энергетичному обаянию и самоотверженной твёрдости «ефремовских женщин». В этих ребятах, открывших в себе те самые ефремовские способности «прямого луча», заключено будущее мироздания. Будущему нужны люди, умеющие мыслить и чувствовать космическими категориями. А нам нужна молодёжь, имеющая опыт подлинной, духовной жизни. Книги командора Крапивина повышают иммунитет сердца - последний барьер на пути мутного потока развязной идеологии потребительского общества.

Ранняя фантастика В.В.Головачёва проникнута целой гирляндой уникальных идей, сплавленных воедино с оригинальными фигурами людей будущего. Характеры целеустремлённых, сильных и великодушных спасателей и звёздных пограничников, которые проходят сквозь осознание неисчерпаемости и таинственности космоса, открывая свои собственные резервы, невольно вызывают желание подражать. Вечные вопросы любви, долга, дружбы и границ адекватного ответа на агрессию ставятся писателем со всей остротой. Понятия космоэтики, вселенской экологии и терпимости к иному существованию являются центральными в таких романах как «Реликт», «Чёрный человек», «Реквием машине времени»… Герои этих и ряда других произведений обладают достоинствами и способностями, далеко превосходящими нашу действительность. Но это не делает их «суперменами», все способности с приставкой «сверх» - лишь необходимое условие для решения сложнейших проблем выживания человечества в космосе. Герои Головачёва тонко вслушиваются в мелодику происходящего, а их лиричность и разнообразные знания нисколько не мешают быстроте мысли и действия.

Особую роль в общественной организации занимает СЭКОН - служба Социально-Этического Контроля и Наблюдения (аналог ефремовской Академии Горя и Радости). Эксперты-соэтики обладают правом «вето» при разработке и воплощении в жизнь тех или иных решений, чья этическая ценность представляется им сомнительной.

Головачёв зримо продемонстрировал, что обыватели обречены на погрязание в созданной ими самими или навязанной извне виртуальности. Легко доступные материальные блага в мире головачёвского будущего не решили экзистенциальной проблемы человека, а лишь ярче высветили её. Домом обновлённого человечества должна стать вся Вселенная, для чего необходимо познание самих себя и бережное отношение к тайнам космоса. Для нас, стоящих на пороге технологической революции с приставками нано- и био-, такой подход представляется единственно возможным.

Характерны и стилистические достоинства этих писателей.

Язык Ефремова густ и тяжёл, но удивительно пропорционален, подобно дорическим колоннам Парфенона. Это тяжесть золотого самородка. Чеканные формулировки соразмерно выстроены и уравновешены. Ефремов владеет словом, точно алмазным резцом, и этим резцом вытачивает на друзе минералов выпуклое изображение совершенного мира.

Отблески лучей окаймляли контуры медных гор серебристо-розовой короной, отражавшейся широкой дорогой на медленных волнах фиолетового моря. Вода цвета густого аметиста казалась тяжёлой и вспыхивала изнутри красными огнями, как скоплениями живых маленьких глаз. Волны лизали массивное подножие исполинской статуи, стоявшей недалеко от берега в гордом одиночестве. Женщина, изваянная из тёмно-красного камня, запрокинула голову и, словно в экстазе, тянулась простёртыми руками к пламенной глубине неба. Она вполне могла бы быть дочерью Земли - полное сходство с нашими людьми потрясало не меньше, чем поразительная красота изваяния. В её теле, точно исполнившаяся мечта скульпторов Земли, сочетались могучая сила и одухотворённость каждой линии лица и тела. Полированный красный камень статуи источал из себя пламя неведомой и оттого таинственной и влекущей жизни.

Язык Крапивина совсем иной. Но, как говорил один ефремовский герой: «Оттенки красоты бесконечно разнообразны - в этом богатство мира». Главное, чтобы была соблюдена мера. Для каждой подробности и мелкой частной детали Крапивин находит удивительно ёмкое слово, вливающееся в общее повествование единственно возможным образом. Это не увесистое золото, но прозрачный хрусталь. Лёгкость и кажущаяся простота крапивинского языка напоминает более воздушный вариант «лаконизма и динамики пушкинской прозы». Сравнение отнюдь не надуманное. Вчитайтесь сами:

Однажды мальчишки принесли и показали мадам Валентине монетку из города Лехтенстаарна… Да-да, в точности такую же: с профилем мальчика, числом «десять» и колоском. Эту монетку разглядел издалека (а вернее ощутил с помощью нервов-лучей) маленький кристалл, который подрастал у мадам Валентины на подоконнике среди кактусов.

И сейчас он, Яшка, сразу узнал монетку! А узнав её - вспомнил остальное!

Да-да, он вырос в обычном цветочном горшке. Но вовсе не из обычного зерна, а из редчайшей звёздной жемчужины, какие иногда прилетают на Землю из космоса в период густых августовских звездопадов… И растила его мадам Валентина не просто так. Она создавала крошечную модель всеобщего Мироздания. Потому что была уверена: Вселенная имеет форму кристалла…

Наверно, мне показалось или просто придумалось потом, но сейчас вспоминается, как при каждом взмахе его коричневой ломкой руки вдали открывалась то улица с причудливыми домами, то панорама целой столицы, размытая в предзакатном воздухе, то морская даль с жёлтыми от солнца парусами... Гибкий, с разлетевшимися волосами, покрытый бронзовым налётом, Сашка дирижировал пространствами. Смеясь, он оглядывался на меня... И это одно из самых хороших воспоминаний в моей жизни.

Язык Головачёва уникален по-своему. В русской литературе особое место уделено пейзажу, портрету и психологическим характеристикам; описания Льва Толстого, Шолохова или Астафьева при всей внешней различности являются выдающимися фактами владения словом и демонстрируют удивительное взаимодействие между силой впечатления и осознанной ясностью его выражения. Головачёв пошёл ещё дальше - он добился поразительных результатов при описании космических катаклизмов, необычных состояний материи или сознания, не похожих ни на что человеческое. То есть раздвинул границы воображения, проникнув скальпелем русского слова в самые экзотические глубины мироздания.

Мрак в углу комнаты вдруг загустел, стал плотным, как желе, потёк струёй на середину помещения. Повеяло холодом, звёздной пылью и г л у б и н о й…

- Уходи, - раздался в теле Шаламова, в каждой его клеточке, звучный бархатный голос. - Уходи в инобытиё, человек. Оставаться на Земле опасно, сородичи не поймут тебя, и всё, что ты там делаешь - лишнее. Ищи Вершителя, он - Единственное и Вечное Начало всему, что называется бытиём, он поможет тебе.

- А ты? Значит ты - не Вершитель?

Вихрь мрака посреди комнаты в з м а х н у л к р ы л о м, раздался тихий смех, раскатистый, гулкий, но необидный. Впрочем, смехом эту песнь излучений и пляску полей мог назвать только маатанин.

- Я - Посланник, ещё один богоид, если пользоваться твоей терминологией. Уходи, пока не поздно. Твоя дорога не ведёт на Землю, жизнь которой хрупка и ранима.

- Но мне необходимо кое-что земное, я не могу без… некоторых… вещей.

- Сможешь. - Тот же смех и, следом, стремительное падение в глубину мрака… звёзды… ветер в лицо… слёзы, тоска… свет!

Смех и слёзы всё ещё жили в его памяти, когда Шаламов открыл глаза. С в о и глаза, человеческие, способные видеть лишь в узкой полосе электромагнитного спектра.

- Сон, - вслух проговорил Шаламов. - Это был сон.

Представленные авторы триедины в существе воздействия на читателя. Однако каждый при этом имеет различные установки мировосприятия. Ипостась Ефремова - это устремление к вершинам духа. Ипостась Крапивина - погружение в прозрачные глубины души. Ипостась Головачёва - раскрытие всей широты поля деятельности творческого интеллекта и воли.

Писатели предлагают гипотезы, которые заинтересуют «технарей», ставят проблемы, близкие гуманитариям, завораживают красотой слога. Современность и своевременность их произведений велика не только по содержанию, но и по форме, на которую школьники обращают внимание в первую очередь.

Будем помнить, что пассивно-созерцательное отношение многих ребят к действительности с потугами скрыться от неё - результат идейной инертности взрослых. А эпизодическое негодование на сегодняшнюю жизнь в семье или школе воспринимается подростками со снисходительными улыбками. Потому что такое негодование стихийно и в лучшем случае призывает к прошлому. Но возвращение никогда не достигает цели. А молодёжь всегда смотрит в будущее. И если положительный образ будущего не будет вовремя сформирован, его место займёт другой образ, который перерастёт в бессознательную убеждённость, что нас ждут одни катастрофы, войны с киборгами или жизнь в матрице. А раз приговор подписан - можно всё. И одновременно ничего не нужно… Две крайности, смыкающиеся в отрицании изначальной плодотворности жизни. Но человек всегда должен быть на пороге нового, потому что он сам нов каждое мгновение. И лишь огнём мысли и ярким чувством можно складывать облик грядущего.

Описывая окружающую человека действительность, язык наиболее тонко дифференцируется в тех областях, на которых сосредоточено общественное внимание; когда же эти области, размытые в русле исторических перемен, исчезают с лица земли, накопленное богатство языка мертвеет и утрачивает прежнюю функциональность. У эскимосов есть такие названия для различных особенностей снега, каких не обнаружить ни в одном языке к югу от них; а стародавние поляки, обожавшие лошадей и оружие, накопили в этой области настоящее языковое сокровище, которое сегодня полезно, увы, только для писателя-историка. Американцы так быстро пересели из повозок в автомобили, что автомобильная лексика вышла за рамки дословно понимаемого автомобилизма, и такие термины, как «low sear» и «high sear» (низкая и высокая передача), можно употреблять в их английском даже в переносном смысле. А как люди, любящие комфорт, они устроили для себя различные предприятия обслуживания, в которые можно въезжать непосредственно на автомашине и, не выходя из нее, делать покупки, смотреть кинофильмы, обналичивать чеки и т. п., и дали этим предприятиям лаконичное название «drive in»; так материальные и функциональные потребности создают новые термины, которые быстро сокращаются до коротких, но красноречивых названий.

Способность английского языка к образованию по мере необходимости новых терминов исключительно велика. Англосаксы не очень-то умеют отличать этнические корни словотворчества от латинских корней, так как латынь вошла в кровь и плоть их языков еще в глубокой древности, когда римляне захватили Британские острова. Поэтому у английского языка подавлена инстинктивная защита перед вторжением слов иностранного происхождения, и они в нем не звучат как-то макаронически. У нас с этим потруднее, хотя пуристы, которые называли кроссворды крестословицами, почти полностью вымерли. Английский даже приобрел черты агрессивности в области научно-технической терминологии, что очевидно хотя бы из того, что слово «компьютер» стало практически интернациональным, а за ним вслед идут такие термины, как «software», «hardware», или «рандомизация» (последний термин в русском, скажем, языке уже прижился).

Профессиональное словотворчество в научной фантастике не пользуется кручеными цепочками из греко-латинских сегментов, а объясняет суть дела четким и лаконичным сокращением. В области словотворчества научная фантастика накопила богатейшую фиктивную лексику, которая долгие годы и наиболее старательно отшлифовывалась именно на тематическом уровне. Некоторая велеречивость, присущая в польском языке терминам сверхчувственного порядка, в английской фантастике отсутствует. Наоборот, такие термины идут запанибрата (например, «precog» - сокращение от «precognition» - это ясновидец, тот, кто предсказывает будущее; «prefash» - это тот, кто предвидит наступление новой моды «pre-fashion»). От «телепатии» мы не можем образовать односложного глагола, а американцы смеются и с легкостью используют термин «to teep». Этим, в частности, объясняется сложность перевода англоязычной научной фантастики. Ведь недостаточно просто объяснить на языке перевода понятие, необходимо озаботиться тем, чтобы новое словообразование выглядело совершенно «обычно», чтобы оно казалось давным-давно говореным-переговореным в повседневной речи.

Следует отметить, что фиктивная лексика научной фантастики является коллективной собственностью авторов; и задачей специалиста, превосходящего меня библиографическими знаниями, было бы установить, кто, когда и при каких обстоятельствах первым употребил тот или иной фиктивный термин. Проблемы лексикографии в научной фантастике весьма многозначны, потому что обычно в ней господствует релятивизм повествования. Если рассказчиком является современный человек, который оказался в каком-то будущем или свернул «в сторону» - в «параллельный универсум», тогда мы, читатели, имеем право требовать от него решения проблем, связанных с лингвистическими сложностями неизвестного нам нового мира: такой рассказчик берет на себя роль не только проводника в этом мире, но и переводчика языка этого мира. Однако если рассказчик сам из другого времени или другого окружения, по обычаю, укоренившемуся в научной фантастике, потенциальные трудности устраняются несколькими типовыми приемами. Обитатели других планет говорят «по-своему», и их речь по негласному соглашению разрешено цитировать «в оригинале», но, очевидно, только в виде «образчиков», которые тотчас же кто-то или что-то - переводчик или лингвистическая машина - переводят на более понятный язык. Иногда довольно нескладно и даже деревянно выражаются роботы, что должно имитировать суперлогический образ мышления. Так как научная фантастика лишь в самой микроскопической степени продемонстрировала свои способности в области обнаружения внеземных институций культуры, то и словарь ее космической антропологии в этой сфере остался довольно убогим. Зато богат бытовой словарь: машин, средств передвижения, оружия и т. п.

Более оригинальные эксперименты научной фантастики в области лингвистики относятся к недавнему времени. Имеются в виду диалекты и жаргон, используемые иногда с таким размахом, что на них построено вообще все произведение. «Заводной апельсин» Э.Бёрджесса написан на вымышленном сленге будущих хулиганов Великобритании, в котором много слов российского происхождения («groodies» от «грудь», «glazzies» от «глаз» и т. п.). Подобного сленга в книге было настолько много, что пришлось дополнить ее специальным словарем. Этот прием наверняка попался на глаза Хайнлайну, так как при написании «Луна - суровая хозяйка» он использовал аналогичный метод, и его повествователь восклицает «Бог», а не «God», хотя Хайнлайн чаще всего лишь обозначал присутствие сленга, что в принципе, пожалуй, уместнее, так как трудно требовать англосаксонскому писателю от своих читателей, чтобы они читали его со словарем в руке.

Такое литературное творчество может оказаться в весьма забавной ситуации. Например, отвечая английским критикам своей книги «Жук Джек Баррон», Н. Спинрад объяснил, что он отнюдь не использовал реальную форму американского сленга, как считали критики, а «экстраполировал» сочетание всевозможных существующих в настоящее время жаргонов в фиктивную лексику будущего. Как видно, британское ухо не смогло через океан отличить подлинные выражения американского сленга от вымышленного жаргона. А если это так, то трудно требовать от человека, для которого английский - чужой язык, достаточно дифференцированного лингвистического слуха для оценки неологизмов научной фантастики как американской, так и английской. Не подлежит сомнению, что для того, чтобы разбираться в словотворчестве и оптимально, то есть справедливо, оценивать его, необходимо обладать исключительно чутким ухом и чувством языка или в полной мере владеть парадигматической интуицией. Как известно, такой интуиции зачастую лишены даже те, кому данный язык служит с колыбели. Парадигматика языка - дело одновременно кропотливое и деликатное, которое нельзя форсировать. Можно много привести примеров как из польского, так и из русского языка, когда, скажем, феминизация исконно мужских профессий находит упорное сопротивление в языке. Как назвать женщину-геолога, или автослесаря, или (а почему бы и нет) - кузнеца? Если она доктор, то, наверное, докторша, но звучит не слишком убедительно, даже несерьезно.

Сложность прежде всего в том, что язык сопротивляется логике произведения, а это весьма существенно в научной фантастике, потому что худшего подарка тексту не сделаешь, чем если вставишь в него слова, которые вопреки авторскому замыслу звучат комично. Я бы не отважился начать серьезный рассказ словами: «Вошли две докторши и три профессорши». Язык - оружие беспощадное и мстит гримасами неудержимой насмешки за насилие, которое он испытывает от навязываемых ему чуждых форм. Преимущество польского языка в том, что, занимаясь словотворчеством внутри него, можно зарядиться юмором несравненно сильнее, чем во всем семействе англо-германских языков, и, наверное, именно потому, что языки не равны по своим словотворческим возможностям.

Моя проблема в том, что я, однако, пишу об иноязычной научной фантастике, следовательно, проблемы неологизмов в польском языке выходят за рамки моего исследования. Но и языковедом, тем более выдающимся знатоком английского языка, я не являюсь. Поэтому вышеприведенные замечания лишь намекают о проблематике лингвистически оформленной фикции. В книге «Левая рука тьмы» Урсула Ле Гуин цитирует многочисленные слова, названия и даже поговорки гетенского языка и в качестве приложений использует небольшие словарики с набором наиболее распространенных слов и выражений (названия месяцев и т. п.). Такой прием должен по замыслу добавить убедительности книге и оказался настолько оправданным, что позволил писательнице сделать рассказчиком землянина. Настоящая маниакальность, присущая американцам при описании внеземных цивилизаций, проявляется в их упорном именовании владык и нотаблей чужих миров «септархами», «маркизами», «маркграфами» и т. п., что мне кажется (я могу и ошибаться) результатом наивных поисков элитных званий, должностей и функций, которые настолько далеки от американской повседневности, как это только возможно представить. Конечно, для страны, где никогда не было монархов и удельных князей и даже, строго говоря, собственной аристократии, экзотика в таких определениях доминирует, что для нас звучит несколько юмористически, особенно в технологическом контексте (когда эти «септархи» пользуются телефонами или магнитофонами, а садясь в автомобиль, включают автоматическую коробку передач).

Типичная для научной фантастики ситуация, когда происходит контакт с неизвестным и непонятным окружением. Его объективная загадочность может быть усилена благодаря использованному для описания языку, но такой прием не должен быть чересчур последовательным, так как речь идет не о полном непонимании, а только об ощущении раздвоенности, когда ситуация, не поддающаяся однозначному определению, наталкивает на различные, часто взаимоисключающие толкования. Полоса, отделяющая однозначность ситуации от ее полнейшей невнятности, остается относительно узкой. Как правило, в научной фантастике эту полосу рассказчик преодолевает довольно быстро, что вредит произведению, так как сама загадка и попытка ее разгадать часто оказываются интереснее, чем решение, предложенное автором произведения. Одна из слабейших повестей Герберта Уэллса «Когда Спящий проснется» представляет определенный интерес и для современного читателя, но только в первой части, где вместе с героем, который проспал два столетия, мы сталкиваемся с непонятным окружением, однако, когда приходит очередь для объяснений, нас постигает разочарование: речь идет о банальной и традиционной для научной фантастики борьбе за власть. Корректное повышение уровня языковой непроницаемости (или непрозрачности) в научной фантастике всегда оправданно, это видно хотя бы из того, что книги, которые мы раньше читали на иностранных языках, менее, разумеется, освоенных, чем родной язык, чаще всего разочаровывают при чтении их в переводах. Но и здесь авторы не могут себе много позволить, так как стремление к интеллектуальному комфорту для читателей научной фантастики сдерживает изобретательность авторов, в частности, издатели часто отвергают их произведения как раз за изысканность стиля, за лингвистические тонкости; образ типичного читателя научной фантастики, укоренившийся в сознании издателей, по сути, просто оскорбителен, потому что эти неограниченные владыки царства научной фантастики считают ее почитателей примитивными недоумками, перед которыми не следует ставить никаких более или менее сложных проблем (в том числе, разумеется, и лингвистических).

Таким образом, хотя язык может стать полупрозрачной шторой, добавляющей загадочности описываемому в произведении миру, авторы не злоупотребляют этим средством. Зато они - причем почти все без исключения - считают обязательным знакомством с тем «basic S-Fictionese», который является общей собственностью и писателей, и потребителей. Поэтому, когда кто-нибудь, даже хорошо владеющий английским языком, впервые берет в руки том современной научной фантастики, даже самого среднего уровня, у него неизбежно возникают сложности с языком. Ведь ни из одного словаря он не узнает, что «spacer» - это бывалый космонавт (от «space» - космос), что «coldpack» - это нечто вроде холодильника для гибернации, а «protophason» - это какой-то так и не объясненный в тексте термин, позаимствованный из фантастической теории работы мозга.

Читабельность современной экспериментальной и нефантастической прозы обычно затруднена лингвистическими изысками ее авторов, никогда не опускающихся до уровня лексикографии: деформации традиционной условности и общепринятой структуры подвергаются высшие фразеологические уровни. Этот прием продиктован собственно чисто эстетическими критериями, потому что такая трансформация языка обычно не таит в себе никаких проблем онтологического (философского) порядка, и он мог бы найти вполне рациональное обоснование в научной фантастике, так как в сферу ее интересов входят контакты и столкновения ничего не знающих друг о друге миров, не только разнопланетарных или разновременных, но разделенных также терминологически, то есть в сфере культуры. Но так как само по себе препарирование лингвистических «отклонений» будет здесь всегда недостаточным, если только автор не решится на конструирование законченных структур диаметрально противоположного значения, такие эксперименты в научной фантастике не наблюдаются. Так на лингвистическом уровне отражается ее типичная слабость: отказ от новых структурных систем и целей высшего порядка для достижения локального, но эффективного успеха произведения, которое будет удивлять и шокировать сиюминутным правдоподобием повествования; временным подхлестыванием нервной системы читателей все и закончится.

Р.Д.Брэдбери в своём тексте размышляет над проблемой роли такого литературного жанра, как научная фантастика в научно-техническом прогрессе, истории и жизни общества.

Проблема раскрывается автором на примере нескольких историй о том, что многие идеи и предположения о предстоящих открытиях и событиях были осмеяны и отвергнуты обществом до того, как именно они впоследствии изменили будущее, возможно, даже поменяли ход истории.

Развивая свою мысль, Р.Д.Брэдбери приводить нас к утверждению о том, что научная фантастика имеет большое значение в развитии научно-технической революции.

Из истории нам известно, что существование многих явлений или возможность некоторых событий было предположено учеными, историками до того, как это произошло. Приведу пример из школьного курса физики. Исаак Ньютон - основоположник фундаментальной физической теории.

Им была высказана гипотеза, согласно которой причиной падения всех тел является их притяжение к Земле. В то время это утверждение было лишь непроверенным предположением, по-мнению большинства - чем-то из области фантастики. Но эту гипотезу удалось доказать проведением исследований, что привело к дальнейшему развитию этой области науки.

Обратимся также к произведению И.А.Ефремова " Час быка". Это фантастический роман о том, как может складываться наше далекое будущее. Очень многое, что было описано автором в романе, находит отражение в нашей современной, реальной жизни. Земляне, заинтересовавшись другими цивилизациями, отправляются в далекую, ещё не изведанную планету Торманс. А новая технология построения космического корабля позволяет тлюдям перемещаться в пространстве со скоростью звука. Благодаря этому группе космонавтов удалось отправиться на далекую, заинтересовавшую их планету, и вступить в контактьс тормансами. Данный роман был написан И.А.Ефремовым в тесяча девятьсот шестьдесят восьмом году, в период, когда человечество только начинало освоение загадочного космоса. Сейчас же нам удается не только продолжать исследовать его, но и совершать высадки на Луну, путешествовать к другим планетам.

Таким образом, мы пришли к выводу, что и научная фантастика имеет значительную роль в развитии научно-технической революции.

Обновлено: 2018-02-05

Внимание!
Если Вы заметили ошибку или опечатку, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter .
Тем самым окажете неоценимую пользу проекту и другим читателям.

Спасибо за внимание.

Выходные данные сборника:

НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА - ПРОБЛЕМЫ ОПРЕДЕЛЕНИЯ (ЛИТЕРАТУРНЫЙ ОБЗОР)

Акрамов Шухрат Рахматович

стажёр-исследователь-соискатель 1 года обучения

Узбекского университета мировых языков,

Художественная литература является одним из основных видов искусства. Она всегда отражала и отражает важнейшие проблемы общественной жизни, развиваясь вместе с ней. Роль литературы в познании жизни и воспитании людей весьма значительна.

Вместе с создателями замечательных литературных произве­дений читатели приобщаются к высоким идеалам истинно человеческой жизни. Творческая работа писателя всегда индивиду­альна как в путях художественного познания мира, так и в способах выражения своего миросозерцания и миропонимания.

Как считает литературовед Л.Г. Абрамович, литературное развитие неразрывно связано, с одной стороны, со всеми множащимися и усложняющимися видовыми и жанровыми формами художественных произведений, с другой стороны - с возникновением и сменой художественных методов .

Сегодня мировая художественная литература не только имеет традиционные видовые и жанровые формы художественных произведений, но и обогащается за счёт развития других форм.

Одним из таких весьма интересных явлений на современной карте мировой литературы является рождение нового жанра - научной фантастики . Хотя известный литературовед Р. Ибрагимова утверждает, что это жанр литературы, но, на наш взгляд, это является видом фантастической литературы, ведь жанром можно назвать только лишь определённый тип произведения - роман, рассказ или повесть.

Таким образом, научная фантастика на сегодняшний день признана одним из самых популярных литературных видов. В настоящее время данный вид художественной литературы, вызывающий всеобщий интерес, как бы затмил все другие её виды и привлек широчайшую читательскую аудиторию. Причины этого явления, очевидно, обусловлены успехами науки и техники, доказав­шими своё могущество и необходимость в современном обществе.

Данные об истории возникновения научной фантастики в имеющихся публикациях оказались немногочисленными.

Учёный, физик, математик и астроном, Я. Перельман впервые предложил термин «научно-фантастическая», который в 1914 году написал и опубликовал дополнительную главу «Завтрак в невесомой кухне» к роману Ж. Верна «Из пушки на Луну» в журнале «Природа и люди». В 1923 году писатель-фантаст Х. Гернсбек также впервые употребил в своём журнале «Наука и изобретение» в значении «научная фантастика» термин "scientifiction", соединив воедино слова "science" и "fiction". В дальнейшем этот термин закрепился в английском языке в виде "science fiction".

Именно с определения объекта исследования и классификации имеющегося материала начинается любая наука. Нужно признать, что отсутствует общепринятое определение термина «научная фантастика». Предложено множество определений, как со стороны литературных критиков, так и самих писателей-фантастов, а также редакторов разного рода энциклопедий.

В 1926 году Х. Гернсбек дал определение, что научная фантастика (НФ) - это вид художественной прозы, которую писали Ж. Верн, Г. Уэллс и Э.А. По, это прелестные захватывающие романтические истории, замешанные на научных данных и проро­ческом предвидении .

На наш взгляд, называться романтическими могут истории, в которых тема любви фигурирует как основная. Большинство американских и английских исследователей НФ связывают с романтикой, при этом понимание романтики неоднозначно. С одной стороны, эта тенденция к формированию мира заново, с другой - все, что мы обычно понимаем под понятием «романтика» . Такую двойственность в значение данного слова вкладывал ещё Н. Готорн, при противопоставлении романтического романа роману реалисти­ческому. Сторонником романтизма в НФ был также историк Ф. Брюс, который утверждал что «для составления полного списка предтечей научной фантастики нужно было бы рассказать все рассказы об удивительных открытиях и необычайных путешествиях во времени и пространстве и истории о странных физических явлениях, утопические фантазии» .

Б. Давенпорт определил НФ как «уникальный феномен со своим собственным языком» . В 1947 году Р. Хайнлайн предложил для фантастики краткое определение - «литература рассуждений». Название оказалось броским и удобным и в самом деле объясняло, пусть и частично, своеобразие научной фантастики и, следовательно, было охотно принято. Другой писатель фантаст - А. Кларк - дал определение: НФ - «литература изменений» , и это опреде­ление стало таким же известным, как определение Р. Хайнлайна («литература рассуждений»).

Очень похожее этому определение и понимание НФ у другого известного автора И. Ефремова: научная фантастика - «литература логических соображений» , а по мнению японского писателя К. Абе, НФ - это «литература гипотезы» .

Часто можно встретить утверждение (Б. Роберт), что научная фантастика является «литературой идей» , или «системой идей», как пишет Д. Уоллхейм. По его мнению, фантастика гораздо «больше имеет дело с идеями, нежели с литературными стилями» .

На наш взгляд, определения НФ вышеуказанных авторов (Р. Хайнлайн, А. Кларк, И. Ефремов, К. Абе, Б. Давенпорт, Б. Роберт и Д. Уоллхейм) являются идентичными.

Б. Олдис предложил назвать научную фантастику «литературой, которая изображает среду» . Это объясняется, скорее всего, упорным интересом писателей-фантастов в XX веке не человеку как таковому, а технике, к космосу, окружающим его предметам и явлениям, свойствам времени и пространства. Но здесь, возникает вопрос: может быть, специфическим предметом изображения в научной фантастике является также и искусственная среда, которую создал сам человек .

Однако Б. Олдис имеет ввиду не просто среду, а изменения в окружающем мире и их влияние на человечество, которое также может подвергнуться определённым переменам. Некоторые исследо­ватели и критики пишут о научных открытиях и их влиянии на человека, о влиянии научно-технического прогресса на челове­ческое общество. Именно это имел и ввиду в 1953 году писатель-фантаст А. Азимов, предложив назвать данный вид литературы «социальная научная фантастика» . Социальные последствия научных открытий многократно рассматривались как главный предмет отображения действительности в НФ критиками стран бывшего СССР .

В терминах А. Азимова «социальная научная фантастика» и Б. Олдиса «литература, изображающая среду» говорится об одном и том же ― в научной фантастике повествуется о катастрофических переменах, нарастающих в человеческом социуме, которые являются результатом научно-технического прогресса в его идеальном (познание мира) и материальном (техника, изобретение) выражении, и эти перемены неизбежно отражаются на судьбах и психике людей .

Таким образом, можно заметить, что в основе определения НФ последних двух авторов лежит развитие научно-технического развития и его тесная связь с научной фантастикой.

Вышеупомянутый писатель-фантаст и редактор Х. Гернсбек дал определение научной фантастике: «литература предвидения в сфере прогресса материального» . Взгляд на НФ как на некую разновидность футурологии высказывался в критике 1920-х годов, когда считалось, что она изображает будущее, часто технику и науку грядущего, старается предугадать некие конкретные черты будущего. Данная точка зрения находит единомышленников и в нынешнее время. Например, Д. Левингстон определяет научную фантастику как «существенную часть футурологии» , также писатель Л. Дел Рей утверждает, что главным в природе научной фантастики является предсказание, предвидение.

Итак, анализируя высказывания данных писателей, можно предположить, что НФ стремится непосредственно предсказать будущее, его определённый облик.

Но огромное количество критиков держится другого мнения, на наш взгляд, близкого к истине: в произведениях о грядущем они видят прямые пророчества и предвидения, показ «иного» мира, отличающегося от сегодняшнего, измененных амбиций, подготовки человека к вероятным переменам, формирования более устойчивой и гибкой человеческой психики. А. Кларк, разъясняя свое определение НФ как «литературы изменений», отмечает, что данный вид литературы способствует адаптации читателей к миру, грядущему и уже наступающему. Похожие мнения высказывались критиками стран бывшего СССР .

Р. Конквест предложил квалифицировать НФ как «литературу возможностей», потому что научная фантастика изображает предпо­лагаемые, возможные перемены, а не реальные, помогая этим психике человека не опешить перед переменами реальными. Одна из его статей в сборнике «Научная фантастика сегодня и завтра» так и именуется: «Научная фантастика и адаптация человека к переменам» .

Например, писатель-фантаст Р. Хайнлайн предложил в 1959 году развернутое определение научной фантастики: «реалистическое рассуждение о возможных будущих событиях, основанное строго на адекватном знании реального мира, прошлого и настоящего и полного понимания природы и значения научного метода» . По мнению его коллеги Р. Стерлинга, «фантазия делает невоз­можное ― вероятным, научная фантастика делает невероятное возможным». Р. Дел Лестер замечает, что причина отсутствия удовлетворяющего всех определении НФ в том, что не легко очертить границы научной фантастики.

До сих пор вызывает много вопросов толкование термина «научный» по отношению к фантастике. Так, например, Е. Ковтун предложил изменить слово «научная» на слово «рациональная», назвав несколько причин. Основной из них является то, что в составе термина «научная фантастика» прилагательное «научный» является не вполне корректным.

Термин «рациональная фантастика» по его взгляду, точнее отражает самую важную сторону, своебразие этого вида фантасти­ческой литературы: рациональное в противовес традиционной для предшествующей фантастики «сверхъестественной» мотивации фантастической посылки.

По мнению Е. Ковтуна, рациональная фантастика (РФ) ― несколько более широкое понятие, чем НФ, потому что оно состоит из равных двух подтипов фантастики с логической посылкой, которая имеет разнообразные закономерности художественности: именно научную (её называют «твёрдой», или научно-технической) и социальную фантастику. Далее он даёт свое определение рациональной фантастике: «Рациональная фантастика обозначает вид прозы, где повествуется невозможная в известной нам реальности ситуация, но по гипотезе вероятностная, имеющая отношение к тем или иным открытиям в технике и науке» .

Более перспективным мы считаем определение, предложенное Г. Гуревичем: «Научной считается та фантастика, где именно материальными силами создается необыкновенное: человеком или природой, посредством техники и науки» .

Но следует уточнить: фантастический компонент в научной фантастике (вовсе необязательно) должен быть строго «научным» в академическом толковании данного термина, так как крайне затруднительны в объяснении некоторые факты, например, на какой науке обоснованы идеи гиперпространственного звездолёта, машины времени, индивидуального бессмертия, антигравитатора. В основе многих научно-фантастических идей лежат вымышленные авторами, а не реальные научные дисциплины: психоистория, биполярная математика и т. п. По-видимому, основное требование научности в этом смысле ― отсутствие любых противоречий с нынешней наукой. К примеру, в произведениях братьев Стругацких межзвёздные полёты совершаются посредством некоего эффекта, названной писателями «эпсилон-деритринитацией», А. Азимов предлагает «гиперпрыжок», С. Снегов вводит идею «теории Танева» и т. д. Конечно, ни одна из этих предложенных, вымышленных теорий не может противоречить нынешним научным мировоззрениям, так как нельзя исключить, что в недалёком будущем подобные идеи, гипотезы вполне могут быть проработаны и реализованы в реальной жизни.

Таким образом, главный критерий научной фантастики, по мнению писателя-фантаста К. Мзареулова, заключается в науко­образном обосновании фантастического компонента.

Он даёт следующее определение НФ, утверждая, что это ― «особая разновидность художественной фантастики, в произведениях которых содержатся компоненты, имеющие наукообразное обосно­вание, не противоречащие достоверно установленным фактам действительности и материалистическому взгляду на природу, причём отличия описываемых событий и явлений от реальной действитель­ности являются непосредственным следствием влияния компонента фантастичности» .

На основании вышеописанного, мы присоединяемся к мнению последнего автора (К. Мзареулова) о том, что НФ должна базироваться на реальных научных открытиях и техническом прогрессе.

Писатели-фантасты В. Обручев и А. Беляев считают, что главное назначение НФ ― нести знания в читательские массы, готовить к научной работе. А. Осипов в своей книге «Фантастика от а до я» предложил такую формулировку: «Научная фантастика ― это литература образного выражения научных, социальных, эстетических гипотез и гипотетической ситуации о прошлом, настоящем и будущем (по вопросам, разносторонне касающимся человека и общества), логически проецированных из явлений современности или современного мировосприятия и потому вероят­ностных или допустимых в рамках художественного эксперимента, каковым является произведение. Особенность произведений научной фантастики состоит в том, что в них рассказывается, как правило, о том, что ещё не существует в реальной действительности, но не противоречит в принципе законам её развития или может возникнуть при стечении тех или иных обстоятельств. Научную фантастику делает то, что те или иные её допущения или предположения построены на основе логических выводов, либо из явлений современности, или из суммы малоизвестных фактов о прошлом, приобретающих в рамках художественной модели вероятностные признаки». Например, полёты к далёким звёздам ещё не предпринимались, но полёты эти принципиально возможны в будущем ― это вопрос техники .

В литературной энциклопедии терминов и понятий дается такое определение научной фантастике: «Научная фантастика ― вид фантастической литературы, основанный на допущении, имеющее рациональный характер, в соответствии с которой с помощью законов научных открытий, технических изобретений или природы, не противоречащим естественнонаучным воззрениям того времени, в произведении создаётся необычайное или сверхестественное» .

Также о фантастических допущениях говорит и Г. Олди в своём определении научной фантастики ― НФ ― это жанр в кино, литературе и других разновидностях искусства. НФ обосновывается на фантастических допущениях, которые не выходят за рамки научного понимания реальности, как в сфере гуманитарных наук, так и естественных . Из этого следует заключение, что романы, рассказы, повести и очерки, обоснованные на допущениях, которые являются ненаучными, относятся к другим жанрам (фэнтези или мистика).

Г. Олди разделяет научно-фантастические допущения на гума­нитарно-научные и естественно-научные. В первом виде вводится допущение в сфере истории, социологии, этики, религии, психологии и даже филологии. Во втором виде в произведение вводятся новые законы природы и изобретений. Следует заметить, что в одном повествовании также можно встретить сочетание различных типов допущений одновременно .

М. Галина в своей статье пишет следующее: «Обычно подразумевается, что НФ ― это вид литературы, где сюжет разворачивается вокруг фантастической, но научной идеи. Правильнее будет сказать, что в научной фантастике с самого начала повествуемая реальность, действительность, события, явления и образы, которые внутренне непротиворечивы и логичны. В НФ сюжет строится на одном или нескольких наукообразных (или как бы научных) допущениях, например, передвижение в космосе быстрее света, надпрос­транственные тоннели, машина времени, телепатия и прочее» .

Как пишет литературный критик Р. Иброхимова в своей книге «Вокеълик ва фантастика» («Реализм и фантастика» ― авт.): «Выраженные мнения по поводу термина научная фантастика во многом по-своему верны, так как, как бы он ни назывался, в основе его лежат жизненные проблемы. Но определение жанра произведения как научная фантастика относительное понятие, потому что писатель не гарантирует стопроцентную научность фантастической темы, поднятой в произведении. И, вообще, не ставит перед собой цель начертить определённый проект, но только лишь пытается логически и наукооборазно обосновать идею в виде образа, гипотезы» .

Как утверждается в той же вышеупомянутой «Литературной энциклопедии терминов и понятий» , сложность определения НФ связана с тем, что на протяжении долгого времени её изучали отдельно, в отрыве от литературы реалистической. Однако если реалистическая литература описывает привычный и знакомый читателю мир, то научная фантастика показывает мир вероятностный, представляющий собой модель возможной действительности, реалистически точную (убеждающую) в деталях, степень реалистич­ности которой в целом определяет глубина и актуальность поднимаемых в произведении вопросов современности.

По данным высказываний вышеперечисленных последних авторов (В. Обручев, А. Беляев, Г. Олди, Р. Иброхимова), а также литературной энциклопедии терминов и понятий можно отметить, что научная фантастика, несомненно, вызывает глубокий интерес читателей к научно-техническим открытиям, с помощью которых создаёт возможность невероятно изменить наш существу­ющий мир, нашу действительность, т. е. «сказку сделать былью» и воплотить в жизнь научно-фантастические идеи или гипотезы.

Таким образом, проанализировав определения научной фантас­тики многочисленных авторов мировой литературы на различных этапах её развития, можно заключить, что научная фантастика ― это разновидность фантастической литературы (а не жанр, так как жанром называется определённый тип произведения ― роман, рассказ или повесть) с материальным взглядом на реальность, которая основывается на различных научных открытиях и имеет две функции: воспитательную и прогностическую, первая пробуждает интерес читателя к овладению наукой и техникой, воспитывает чувства гуманизма и справедливости, вторая ― предвосхищает будущие научные открытия.

Список литературы:

1. Абрамович Л.Г. Введение в литературоведение. ― М., 1975. ― 352 с.
2. Варфоломеев И.П., Миркурбанов Н.М. Введение в литературоведение. ― Ташкент, 2006. ― 520 с.
3. Гор Г. Жизнь далекая, жизнь близкая // Лит. газ. ― 1969. ― 22 окт.
4. Громова А.Г. Не созерцание, а исследование // Лит. газ. ― 1970. ― 7 янв.
5. Гуревич Г. Карта страны фантазии. ― М.,1967. ― с. 33, 176 c.
6. Данилов Ю. Научная фантастика и фантастическая наука // Неувязка со временем: Сб. научно-фантаст. Рассказов; Переводы / Составитель В.С. Кондратьев; Предисловие Ю.А. Данилова. ―М.: Наука, 1991. ― C. 3―4.
7. Ефремов И. А. Наука и научная фантастика // Фантастика. 1962. ― М.: Мол. гвардия, 1962. ― с. 471.
8. Ибрагимова Р.М. Пути формирования и развития узбекской научной фантастики: Дисс. … канд. филол. наук. ― Ташкент. 1980. ― 153 с.
9. Иброхимова Р. Вокеълик ва фантастика. ― Тошкент, 2011. ― с. 5―6, 200 с.
10. Кларк А.В защиту научной фантастики // Курьер ЮНЕСКО. ― 1962. ― № 11. ― с. 14―17, 61 с.
11. Ковтун Е.Н. Поэтика необычайного. ― М., 1999. ― с. 67, 69, 307.
12. Ковтун Е.Н. Художественный вымысел в литературе XX века. ― М., 2008. ― с. 79, 82, 484.
13. Мзареулов Константин. Фантастика. Общий курс. ― Хьюстон, 2006. с. 13, ― 138 с.
14. Николютина А.Н. Литературная энциклопедия терминов и понятий. ― М.: Институт научной информации по общественным наукам РАН, 2003. - с. 621―622, 1600 с.
15. Осипов А.Н. Фантастика от «А» до «Я» (Основные понятия и термины): Краткий энциклопедический справочник. ― М., 1999. С. 166―167 ― 352 с.
16. Парнов Е. Щит Персея. Заметки о научной фантастике // Лит. газ. ― 1976. ― 7 июля.
17. Парнов Е. Щит Персея. Заметки о научной фантастике; он же: Фантастика вчера и сегодня, завтра (диалог Ю. Кагарлицкого и Е. Парнова) // Лит. газ. ― 1973. ― 23 мая.
18. Разговор шел о фантастике. Беседа с Кобо Абе // Иностранная литература. ― 1967. ― № 1. ― с. 264.
19. Соловьева И. Безусловность условного мира //Лит. обозр. ― 1973. ― № 10. ― с. 31.
20. Стругацкий А., Стругацкий Б. От чего не свободна фантастика? Беседу записала Силина Т.// Лит. обозр. ― 1976. ― № 8. ― с. 108.
21. Тамарченко Е. Мир без дистанции (о художественном своеобразии современной научной фантастики) // Вопр. лит. ― 1968. ― № 11. ― с. 96―115.
22. Чернышева Т.А. Природа фантастики. ― Иркутск: Изд-во Иркут. ун-та, 1984. ― С. 15, 336 с.
23. Чернышева Т.А. Фантастика. ― М.,1968. ― с. 299―320.
24. Adam Roberts The history of science fiction. ― New York: Palgrave Macmillan, 2006. ― Р. 2, 3, 368 p.
25. Aldiss Brian. Origin of the Species // Extrapolatio. ― V. 14. ― № 2. ― 1973. ― May. ― Р. 170.
26. Conquest Robert. Science Fiction and Literature // Science Fiction: Collection of Critical Essays. ― N. Y.: Ed. by M. Rose. 1976. ― Р. 34. 174 p.
27. Davenport Basil. Inquiry to science fiction. ― New York ― London ― Toronto, 1955. ― Р. 5. 87 p.
28. Franklin Bruce H. Future perfect. American science fiction of the nineteenth centuty. ― N.Y.: Oxford university press, 1966. ― Р. 10. 401 p.
29. Levingston Dennis. Science fiction as futurology // Extrapolation. ― V. 14. ― № 2. ― 1973. ― May. ― Р. 153.
30. Modern science fiction, Ed. by Reginald Brethor. ― N. Y., 1953. ― 294 p.
31. Nourse Alan E. Science Fiction and Mans Adaptation to Change // Science Fiction Today and Tomorrow. Penquin Book. ― Baltimore-Maryland. Ed. By Reginald Bretnor. 1974. ― Р. 120; Barthell Robert. SF: A literature of ideas // Extrapolation. ― V. 15. ― № 1. ― 1971. ― Dec. ― Р. 56―63.
32. Storer Leon. Science fiction the research revolution and John Campbell //Extrapolation. ― V. 14. ― № 2. ― 1973. ― May. ― Р. 130.
33. Wollheim Donald. The universe makers science fiction today. ― New York ― Evanston ― London, 1971. ― Р. 6. 122 р.
34. Heinlein, Robert A.; Cyril Kornbluth, Alfred Bester, and Robert Bloch "Science Fiction: Its Nature, Faults and Virtues". The Science Fiction Novel: Imagination and Social Criticism. ― University of Chicago: Advent Publishers, 1959 // [Электронный ресурс] ― Режим доступа: URL: